— И все же мне кажется…
Он перебил:
— Просто тебе хочется, чтобы было именно так!
— Почему ты считаешь, что это невозможно? — прошептала Шанталь.
— Потому что таких совпадений не бывает. А еще потому, что у человека с позорным клеймом не может быть нимба, — немного резко произнес он. — Пойми, мама, из меня уже не получится графский сын. Железо не перекуешь в золото.
— И что мне теперь делать?
Кристиан пожал плечами:
— Ничего. Все будет так, как суждено, — и, не оглядываясь, вышел за дверь.
И тогда Шанталь поняла, что он осуждает ее за то, что она совершила в своей жизни, — он ее не простил.
…Кристиан быстро шел по улице. Он намеренно отправился пешком, поскольку ему казалось, что он попросту не сможет спокойно сидеть в экипаже. Его мучила болезненная нервозность и какое-то неясное смущение, похожее на стыд.
Кристиан не понимал, почему теперь, когда прошлое похоронено в глубине памяти, когда голову больше не сжимает огненный обруч, когда он видит светлый день, он не испытывает счастья. Отчего он беспомощен, словно костер на сильном ветру? Почему мир не преобразился и почему ему самому не кажется, будто он заново родился на свет? По-настоящему счастлив он был только на острове, счастлив, когда просто касался руки Мари…
Кристиан направился в тюрьму Форс, потому что ее начальник был знаком с месье Роншаром. Признаться, молодой человек плохо представлял, о чем станет говорить с людьми, имеющими такие странные, непонятные ему идеалы, с людьми, которые не сегодня завтра встретят свою смерть.
Так же считал встретивший его надзиратель.
— Не знаю, о чем вы станете с ними беседовать, сударь, — с сомнением произнес он. — Они все не в себе. Начнут выкрикивать лозунги Коммуны, а больше вы от них ничего не добьетесь. Женщины вообще сущие ведьмы — не ровен час, вцепятся в волосы!
— Среди осужденных есть женщины?
— А как же! Они тоже стреляли, причем не менее метко. А уж по части проклятий им нет равных.
— Их тоже казнят?
— Да. Тут не до различия полов. Их судят группами, потом везут на кладбище Пер-Лашез, расстреливают у стены и бросают в общую яму.
— Понятно, — медленно произнес Кристиан.
— Если вам непременно нужно с кем-то поговорить, — сказал надзиратель, — я приведу одну девушку. Она не похожа на сумасшедшую. По крайней мере, я смогу спокойно оставить вас наедине.
Кристиан кивнул. Его провели в маленькую комнату, где было тепло, почти жарко: пламя гудело в трубе, в печи трещали дрова. Здесь стояли потемневший от времени деревянный стол и два стула. Кристиан сел и стал ждать.
Вскоре дверь приоткрылась, и надзиратель втолкнул в комнату бедно одетую девушку с осунувшимся бледным лицом и длинными темными волосами. Из-под излома черных бровей сурово и отчаянно смотрели глаза цвета сапфира.
Кристиану почудилось, что она бросила на него полный изумления и светлой надежды взгляд. Возможно, она подумала, что он принес ей избавление от жестокой участи? В таком случае будет горько ее разочаровывать.
— Садись, — сказал надзиратель, — этот господин хочет с тобой побеседовать. И смотри, без глупостей!
Он вышел, а девушка села, привычно расправив подол рваной юбки.
Кристиан раскрыл тетрадь для записей, а потом посмотрел в лицо узницы.
— Вы позволите немного побеседовать с вами, мадемуазель? Не беспокойтесь, я не буду задавать чересчур откровенные вопросы. Меня зовут Кристиан Делорм, я сотрудник газеты «Старый и Новый свет». А как ваше имя?
— Зачем вам знать мое имя? — взволнованно прошептала она. — Я для вас чужая. Не все ли равно, как меня называть?
— Как хотите, мадемуазель, я ни на чем не настаиваю. — Его тон показался ей деловитым и холодным.
— Вам нравится ваша работа? — спросила девушка.
— Да. Но не сейчас. Поверьте, это связано не с отношением к вам. Просто я полагаю, у людей, которых приговорили к смерти, и без того довольно страданий.
— Я не боюсь смерти.
— Не боитесь? Почему?
Она устало пожала плечами:
— Жизнь страшнее. В ней постоянно что-то происходит, а иногда наоборот: ты ждешь, а не происходит ничего. А смерть — это ничто. Мрак, с которым уже не нужно сражаться.
— Но на свете наверняка существует что-то такое, что могло бы вернуть вас к жизни.
Она смотрела на него с едва заметным удивлением и печальной нежностью, как, должно быть, смотрела бы на цветок, протянутый ей палачом.